Неточные совпадения
Самгин сел на нары. Свет падал в
камеру из квадратного окна под потолком, падал мутной полосой, оставляя
стены в сумраке. Тагильский сел рядом и тихонько спросил Самгина...
Двери
камер были отперты, и несколько арестантов было в коридоре. Чуть заметно кивая надзирателям и косясь на арестантов, которые или, прижимаясь к
стенам, проходили в свои
камеры, или, вытянув руки по швам и по-солдатски провожая глазами начальство, останавливались у дверей, помощник провел Нехлюдова через один коридор, подвел его к другому коридору налево, запертому железной дверью.
Нехлюдов отворил дверь и вошел в небольшую
камеру, слабо освещенную маленькой металлической лампочкой, низко стоявшей на нарах. В
камере было холодно и пахло неосевшей пылью, сыростью и табаком. Жестяная лампа ярко освещала находящихся около нее, но нары были в тени, и по
стенам ходили колеблющиеся тени.
Она, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг нее, ходила босая и в одной грязной серой рубахе взад и вперед по свободному месту
камеры, круто и быстро поворачиваясь, когда доходила до
стены.
Когда Нехлюдов вернулся вслед за Катюшей в мужскую
камеру, там все были в волнении. Набатов, везде ходивший, со всеми входивший в сношения, всё наблюдавший, принес поразившее всех известие. Известие состояло в том, что он на
стене нашел записку, написанную революционером Петлиным, приговоренным к каторжным работам. Все полагали, что Петлин уже давно на Каре, и вдруг оказывалось, что он только недавно прошел по этому же пути один с уголовными.
Наконец день допроса настал. Николай Леопольдович совершенно больной поехал в окружной суд, в здании которого помещаются и
камеры следователей. В приемной комнате, в третьем этаже, с мозаичным полом и скамейками по
стенам, ему пришлось дожидаться недолго. Его попросили в
камеру, помещающуюся в так называемом «прокурорском» коридоре.
Частный пристав, толстый и по виду очень шустрый человек, знал, разумеется, Тулузова в лицо, и, когда тот вошел, он догадался, зачем собственно этот господин прибыл, но все-таки принял сего просителя с полным уважением и предложил ему стул около служебного стола своего, покрытого измаранным красным сукном, и вообще в
камере все выглядывало как-то грязновато: стоявшее на столе зерцало было без всяких следов позолоты; лежавшие на окнах законы не имели надлежащих переплетов;
стены все являлись заплеванными; даже от самого вицмундира частного пристава сильно пахнуло скипидаром, посредством которого сей мундир каждодневно обновлялся несколько.
В кофейной Печкина вечером собралось обычное общество: Максинька, гордо восседавший несколько вдали от прочих на диване, идущем по трем
стенам; отставной доктор Сливцов, выгнанный из службы за то, что обыграл на бильярде два кавалерийских полка, и продолжавший затем свою профессию в Москве: в настоящем случае он играл с надсмотрщиком гражданской палаты, чиновником еще не старым, который, получив сию духовную должность, не преминул каждодневно ходить в кофейную, чтобы придать себе, как он полагал, более светское воспитание; затем на том же диване сидел франтоватый господин, весьма мизерной наружности, но из аристократов, так как носил звание камер-юнкера, и по поводу этого камер-юнкерства рассказывалось, что когда он был облечен в это придворное звание и явился на выход при приезде императора Николая Павловича в Москву, то государь, взглянув на него, сказал с оттенком неудовольствия генерал-губернатору: «Как тебе не совестно завертывать таких червяков, как в какие-нибудь коконы, в камер-юнкерский мундир!» Вместе с этим господином приехал в кофейную также и знакомый нам молодой гегелианец, который наконец стал уж укрываться и спасаться от m-lle Блохи по трактирам.
Камеры по расположению, величине и устройству все одинаковы. В них пять метров длины и четыре ширины, высокие, светлые,
стены выкрашены серой масляной краской, а полы паркетные. Чистота безукоризненная, а меблировка состоит из стола, который ночью раскидывается в постель, дубового полированного стула, небольшого шкафа из такого же дерева для посуды и вешалки. Кроме того, в каждой
камере проведена вода, устроен ватер-клозет и электрическое освещение.
Такие или почти такие мысли пронеслись в голове Савина, заключенного в одной из
камер русского заморского заведения, но чувствовавшего даже сквозь толстые
стены одиночной тюрьмы биение пульса русской жизни, сгонявшего, казалось, с этих
стен их мрачность и суровость.
Камера, в которой очутился Савин, низкая со сводами пятиаршинная квадратная комната, с почерневшими от грязи
стенами и с небольшим овальным окном с толстой железной решеткой.
Камера Савина, как и все другие
камеры, была семи аршин длины и четырех ширины, потолок и
стены были выбелены, а пол вымощен кирпичом. Небольшое окно с решеткой выходило на тюремный двор, но в него не было ничего видно, так как стекла были матовые.
Пока ни в чем, кроме пьянства, неповинный Меридианов спал, а Ванскок летала по городу, обнося, в виде усладительного шербета, новую весть, Висленев имел время прочувствовать несколько весьма разнообразных и тягостных ощущений, сидя в четырех голых
стенах маленькой, одинокой
камеры в доме одной из полицейских частей.
Временами Цыганок действительно забывался и совершенно бессмысленно кружился по
камере, но все еще ощупывал шершавые штукатуренные
стены.
Потный, с прилипшей к телу мокрой рубахой, распустившимися, прежде курчавыми волосами, он судорожно и безнадежно метался по
камере, как человек, у которого нестерпимая зубная боль. Присаживался, вновь бегал, прижимался лбом к
стене, останавливался и что-то разыскивал глазами — словно искал лекарства. Он так изменился, что как будто имелись у него два разных лица, и прежнее, молодое ушло куда-то, а на место его стало новое, страшное, пришедшее из темноты.
И они ушли. Как-то ушли. Были, стояли, говорили — и вдруг ушли. Вот здесь сидела мать, вот здесь стоял отец — и вдруг как-то ушли. Вернувшись в
камеру, Сергей лег на койку, лицом к
стене, чтобы укрыться от солдат, и долго плакал. Потом устал от слез и крепко уснул.
То раздувая ноздри, как лошадь, Цыганок по целым часам нюхал воздух — ему чудилось, что пахнет коноплями и пожарным дымком, бесцветной и едкой гарью; то волчком крутился по
камере, быстро ощупывая
стены, постукивая пальцем, примеряясь, точа взглядом потолок, перепиливая решетки.
— Ну, да, — возразил Передонов, — хозяйки, сверху чисто, а юбки грязные. Ну, да за что у вас Мицкевич был. Он выше нашего Пушкина. Он у меня на
стене висит. Прежде там Пушкин висел, да я его в сортир вынес, — он камер-лакеем был.
У осужденного на смерть своя психология. В душе его судорожно горит жадная, все принимающая любовь к жизни. Обычные оценки чужды его настроению. Муха, бьющаяся о пыльное стекло тюремной
камеры, заплесневелые
стены, клочок дождливого неба — все вдруг начинает светиться не замечавшеюся раньше красотою и значительностью. Замена смерти вечною, самою ужасною каторгою представляется неоценимым блаженством.
Стены и пол этой комнаты —
камеры без окон — были обтянуты лиловым бархатом, с узором по
стене из тонкой золотой сетки с клетками шестигранной формы.
Глубокие окна, наподобие камер-обскуры, обделанные затейливыми барельефами разных цветов, колонны по
стенам, увитые виноградными кистями, огромные печи из пестрых изразцов, с китайскою живописью и столбиками, с вазами, с фарфоровыми пастушками, похожими на маркизов, и маркизами, похожими на пастушков, с китайскими куклами, узорочные выводы штукатуркою на потолке и посреди его огромные стеклянные люстры, в которых грань разыгрывается необыкновенным блеском: на все это и нам можно бы полюбоваться.
Он покраснел до ушей и, потупив голову, хотел провалиться, но провалиться решительно было некуда: камер-юнкеры в блестящем костюме сдвинулись позади его совершенною
стеною.
Первый месяц тюрьмы Степан не переставая мучался всё тем же: он видел серую
стену своей
камеры, слышал звуки острога — гул под собой в общей
камере, шаги часового по коридору, стук часов и вместе с [тем] видел ее — с ее кротким взглядом, который победил его еще при встрече на улице, и худой, морщинистой шеей, которую он перерезал, и слышал ее умильный, жалостный, шепелявый голос: «Чужие души и свою губишь.
И ему становилось жарко, и он, спустив с плеч халат, вскакивал с нары и начинал, как зверь в клетке, скорыми шагами ходить взад и вперед по короткой
камере, быстро поворачиваясь у запотелых, сырых
стен.
Больше говорить не хотелось, да и не было надобности, — мы понимали друг друга. На нас глядели и говорили за нас темные
стены, углы, затканные паутиной, крепко запертая дверь… В окно врывались волны миазмов, и некуда было скрыться. Сколько-то нам придется прожить здесь: неделю, две?.. Нехорошо, скверно! А ведь вот тут, рядом, наши соседи живут не одну неделю и не две. Да и в этой
камере после нас опять водворится жилец на долгие месяцы, а может, и годы…
За
стеной послышалось дребезжание телеги. Мимо окна проехал четырехугольный ящик, который везла плохая, заморенная клячонка. Два арестанта вяло плелись сзади, шлепая «кеньгами» по грязи. Они остановились невдалеке, открыли люк и так же вяло принялись за работу… Отвратительною вонью пахнуло в наши разбитые окна, и она стала наполнять
камеру…
Длинная узкая
камера была еще мрачнее нашей, так как угловая
стена примыкавшего здания закрывала в нее доступ свету.
Если бы Капендюхин попробовал остановить Вавилу, Вавило, наверное, ушел бы из
камеры, но, не встретив сопротивления, он вдруг ослабел и, прислонясь к
стене, замер в недоумении, от которого кружилась голова и дрожали ноги. Городовой, растирая пальцем пепел у себя на колене, лениво говорил о том, что обыватели озорничают, никого не слушаются, порядок пропал.
Отверстие в
стене, вроде печной дверки, открылось; в него мелькнул свет, и протянулась рука с подсвечником.
Камера осветилась, но не стала приветливой. Я взял свечу не торопясь. Мне хотелось заговорить с моим сторожем. Голос, которым он сказал эти слова, был грудной и приятный. В нем слышались простые ноты добродушного человека, и я тотчас же вспомнил, что это тот самый, который первый пригласил меня в келью деликатным «пожалуйте».
Прежде всего мне бросилось в глаза на
стене большое пятно, продолговатое, точно написанная строчка. Подойдя ближе, я увидел, что это была действительно надпись, глубоко врезанная гвоздем в
стену и после тщательно сцарапанная скребком. Очевидно, это была фамилия моего предшественника, прежнего жильца этой
камеры. Казалось, разобрать ее было совершенно невозможно. Я подумал, что мне может разрешить этот вопрос мой сторож, и потому, тотчас после поверки, постучал в дверку.
В пересыльных тюрьмах Сибири
стены сплошь исписаны этими обращениями к будущим жильцам
камер.
В
камере мы оставили свет, который теперь освещал пустое пространство между
стеной и досками.
Свету в
камере было совсем мало. Правда, начинались сумерки, но все-таки на дворе еще было светло. Я подошел к окну, которое было довольно высоко, и убедился, что пространство против окна, выходившего во дворик и находившегося между крыльцом и глухой
стеной швальни, было забрано высокими досками, позволявшими видеть только небольшой клочок неба.
Как раз в это время, блуждая рассеянным взглядом по
камере, я вдруг заметил, что часть платья художника, висевшего на
стене, неестественно раздвинута и один конец искусно прихвачен спинкою кровати. Сделав вид, что я устал и просто хочу пройти по
камере, я пошатнулся как бы от старческой дрожи в ногах и отдернул одежду: вся
стена за ней была испещрена рисунками.
Обстановка
камеры: стол, стул и привинченная к
стене кровать; на
стене Распятие, мой портрет и в черной рамке правила о поведении заключенных, а в углу шкап с книгами.
Между прочим, мне удалось убедить г. начальника, что портрет даже такого человека, как я, но все же узника, не подобает месту столь торжественно официальному, как канцелярия нашей тюрьмы. И сейчас портрет находится на
стене моей
камеры, приятно разнообразя несколько холодную монотонность ее безупречно белых
стен.
Размеры моей
камеры 8 на 4; высота 4;
стены внизу покрашены серой краской, верх же их, а равно потолок остаются белыми; вверху квадратное окно 1 ½ на 1 ½ с массивной железной решеткой, уже успевшей заржаветь от времени; на двери, запираемой тяжелым и прочным замком, издающим звонкий лязг при каждом повороте ключа, небольшое отверстие для наблюдения, а ниже его форточка, в которую подается и принимается пища.
Помню, я даже бился головою о
стены и часами лежал в беспамятстве на каменном полу
камеры; и в течение некоторого времени, дойдя до отчаяния, отказывался от употребления пищи, пока настойчивые требования организма не победили моего упрямства.
Это были действительно ужасные дни и ночи, когда, сдавливаемый
стенами, не получающий ответа ни на один из своих вопросов, я бесконечно шагал по
камере и одну за другой бросал в черную пучину все великие ценности, которыми одарила нас жизнь: дружбу, любовь, разум и справедливость.
Но вот однажды, всматриваясь усталым взором в
стену своей
камеры, я вдруг почувствовал, как непреоборимо толст камень, как крепок цемент, его соединяющий, как искусно, с точным, почти математическим расчетом сложена эта грозная твердыня. Правда, первое ощущение было чрезвычайно тягостно; пожалуй даже, это был ужас безнадежности.
Вернувшись в свою
камеру, Меженецкий лег на койку, лицом к
стене.